БУТЫЛКА ГРИБНОГО ЛИКЁРА

Он пришёл ко мне под вечер неожиданно. Он всегда приходил или звонил спонтанно, и я, как обычно в таких случаях, замирала от радости.
- Привет, лапа, - улыбаясь, сказал он и чмокнул меня в щёку. - Скучала без меня?
Я улыбнулась и кивнула. Под рёбрами саднило тревожное предчувствие, которое парализовывало меня всякий раз, когда я видела или слышала мужа.
Он повесил на вешалку серый шарф крупной вязки, поправил стрижку движением руки и направился на кухню с праздничным пакетом. Я последовала за ним.

- Что за повод? - спросила я, когда он достал на стол изысканную бутылку. - Тебя давно не было...

Его не было два месяца. Мы редко проводили время вместе, и даже почти вместе не жили, но иногда муж заходил ко мне то ли от скуки, то ли когда ему была нужна помощь. Давно надо было бы развестись, но что-то ноги до ЗАГСа никак не доходили.

- Ты сейчас люто обрадуешься, - торжественно заявил муж.
Он гипнотизировал меня своими голубыми глазами, будто проверяя мои чувства.
- Я нашёл отличную работу. Надо только бумаги понадёжней собрать... Представь — полмиллиона уже авансом выдали.

Он снова улыбнулся и подмигнул. Я не знала, как относиться к этим словам. Сказать, что муж часто меня обманывал, это ничего не сказать. Поэтому я только вздохнула и села за стол, подперев голову.

Красивая бутылка с архаичной пломбой, выполненная под старину, царственно украшала мой скромный стол. Её бархатная бежевая пробка была сделана так, словно шляпка у белого гриба, а бутылка как его ножка. Чёрная этикетка с бронзовой надписью сулила романтику.

Супруг сел напротив меня и огляделся.

- Ну, где у тебя рюмки? Доставай, выпьем по глотку. Это эксклюзивная вещь — грибной ликёр. Редкость. Ты ж грибы любишь?

Он сверкнул глазами и ухмыльнулся, а я полезла в шкаф за рюмками, продолжая обдумывать причину визита ненаглядного и тая от волнения.

- Видно, дорогой ликёр? - надеясь на несбыточные чувства, спросила я и уселась на стул.
- Да ладно, пустяки, - поморщился муж. Его глаза блестели, он продолжал улыбаться и изучать меня, оптимистично открывая чудную бутылку.

Супруг наполнил фигурные стекляшки ликёром молочного цвета и посмотрел на меня. Лёгкий грибной запах поплыл над столом, и муж поднял свою рюмку.

- За тебя, лапа моя. Если б не ты, я бы вообще пропал.
- Ну что ж, давай, - кивнула я и проглотила ароматный напиток.

Грибы я обожаю, поэтому от этого лесного запаха устоять не смогла. Ликёр был, конечно, не сладкий. Сладкое я не люблю, и муж об этом знает. Тягучая пряная жидкость согрела желудок, не оставляя во рту никакого послевкусия, кроме аромата грибов.

- О, вот чёрт! - присвистнул супруг. - Погоди-ка, я сейчас. Как я мог забыть?

Он поставил нетронутую рюмку на стол и вышел в прихожую, а я зачем-то уставилась на его стеклянную посуду. Через минуту из коридора послышались шаги и шелест бумаги. Муж вернулся со свёртком в руке. Достав нож, он принялся распаковывать гостинец.

- К этому ликёру полагается закуска, - таинственно сказал он.

Муж поглядывал на меня, вскидывая брови, а я следила за его руками. Почему-то его движения становились всё медленнее, словно кто-то тормозил показ фильма перед моими глазами. Мои чувства притупились, я увидела сначала потолок над собой, а затем насмешливый и колкий взгляд мужа.

Я пришла в себя и открыла глаза. Взгляд упёрся в чужое металлическое фото, с которого глядела суровая пожилая женщина.
В ужасе я отпрыгнула в сторону и огляделась. Напротив меня торчала мраморная надгробная плита с фотографией той женщины. Похоже, я лежала прямо на её могиле до того, как очнулась. Желудок сдавили холод и паника. В сумерках сложно было что-то разглядеть, но я поняла, что нахожусь на погосте. Тёмные деревья и кусты, замерев, окружали меня со всех сторон. Из земли тут и там высились памятники и надгробия, возле них сиротели цветы, яблоки и конфеты. Узкие тропинки прятались под натиском синих и чёрных оградок. Внутрь меня забрался ужас и прошёлся по всем частям тела.

Вдруг я услышала шёпот. Он шёл ко мне со всех сторон кладбища, то замолкая с одной стороны, то появляясь с другой. Я пригляделась. Отовсюду ко мне шагали смутные фигуры, маленькие и большие, тощие и крепкие. Они шли не спеша, перешёптываясь между собой. Во рту пересохло, и сердце заколотилось от ужаса. На фоне шёпота я слышала своё частое и тяжёлое дыхание, ноги и руки сковал страх, и я не могла пошевелиться. Шушуканье усилилось, и я начала различать голоса. Фигуры подходили всё ближе, и я поняла, что это люди.

- Смотри-ка, красавица объявилась, - шептал один.
- Надо же, молодая совсем, - трагично сказал женский голос.
- Что поделать, а ведь и вовсе дети бывают, - скрипел другой голос.
- Ещё как! Ещё как! - пищал третий.

Я посмотрела на него. Это был ребёнок лет пяти со шрамом во всё лицо и бесцветными глазами. Я стала рассматривать окруживших меня людей и увидела, что у них у всех бесцветные глаза.

Смысл их фраз меня немного успокоил, потому что я не слышала в них агрессии, и моё нервное дыхание унялось.

- Вы кто? - спросила я. - Вы призраки?
- Аха-ха-ха, надо же, смышлёная попалась, - ехидно засмеялся тощий паренёк в зелёной полинявшей футболке, и я заметила, что у него редкие зубы.

- Да тихо вы! - буркнул грубый голос. - Она ещё не поняла ничего, а вы пугаете только.

С этими словами вперёд вышел пожилой мужчина невысокого роста, но довольно крепкий. На нём была военная форма и фуражка. Он откашлялся, цокнул языком и сказал:

- Не повезло тебе, мамзель. Видишь, как оно бывает: выходила замуж, а угодила в могилу.
- Как это — в могилу?! - снова запаниковала я. - Что происходит вообще?

Вокруг зашушукались. Некоторые начали расходиться, потеряв ко мне интерес.

- Да отравил он тебя, - вздохнул старик-военный. - Суженый твой. Да-а-а, до чего люди доходят ради квартиры, прямо горесть и тоска сердце гложат. Не надо было тот хмельной напиток пить.
- Я что, сплю? Вы о чём? - не понимала я. - Какая кварти...

Тут я замолчала, и до меня начало доходить. Если я умру, моя небольшая двушка достанется мужу. Детей у нас не было. Потом я вспомнила его визит и поняла, что свою рюмку муж так и не выпил. В глазах потемнело, и в виски ударила стальная боль предательства.

- Ты погоди переживать-то, - сказал старик в форме, пронизывая меня бесцветным взглядом. - Не совсем ты ещё мёртвая. Одной ногой пока на земле стоишь, откачать тебя можно.
- Откуда вы всё знаете? - глухим голосом спросила я.
- А положено мне по званию. Хозяин я у них тут, - старик кивнул в сторону остальных призраков. - Кто с чем и от чего сюда пожаловал, про всех знаю.
- Вы сказали, мне можно вернуться назад? Я не хочу умирать...
- Ты вот что, - сурово проговорил старик, - возьми свечку горящую, - вон их сколько здесь... Затем домой с ней ступай.

Старик увидел в моих глазах немой вопрос.

- Да, к себе домой. У ворот кладбища оглянись только. Мы за тобой пойдём.
- И что потом? - спросила я.
- Да ты увидишь. Выведем твоего хахаля на чистую воду. Только мы — духи, и не можем сами по городу бродить. Провожатый нам нужен. А ты пока ещё в том мире держишься, можешь за собой нас вести. Свеча нам маяком будет. Мы ведь к огню очень чутки. И потом, - старик подошёл ближе и наклонился ко мне, - мне бы сейчас ликёрчика того отведать. Да и эти не прочь будут.

Дед в фуражке оглянулся на призраков. Те заголосили. Кто-то присвистывал, кто-то облизывался, кто-то шипел: «Хотим... хотим...»

- Так он же... отравленный, - сказала я удивлённо.
- А нам что? Уж нам теперь всё равно — махнул рукой военный. - Зато диковинка какая! Душа уж истосковалась по лакомствам алкогольным, а тут такой деликатес пропадает!

Старик мечтательно поднял указательный палец, затем протянул мне руку и добавил:
- Ну что — по рукам?
- Да, - твёрдо сказала я, протянув свою. - Только как я со свечкой пойду? У меня уж и рук-то нет...
- Ты, главное, подними её, у тебя получится. А дальше огонь уж от твоего тепла гореть будет. Его, кроме нас, никто не увидит.

Призраки разбрелись и начали слоняться по погосту. Кто нюхал пряники, кто раскуривал табак, кто ходил вдоль забора взад и вперёд, как лев в зоопарке.

Я пошла по узкой тропинке вдоль могил в поисках горящей свечи. Выбрав самую свежую, я наклонилась и с трудом вытащила её из могилы, а затем направилась к выходу. Дойдя до ворот, я оглянулась, как велел старик.

За мной вмиг потянулась толпа духов, сколько их было, я не знаю. Может, пятнадцать, может, двадцать. Были среди них и дети. Впереди шёл старик в фуражке.
Город накрыла осенняя ночь. По дорогам всё так же ехали машины, в домах всё так же зажигался свет, но меня уже здесь не было. И стало неведомо, где я оказалась теперь.

Я шла с горящей свечой, но совсем её не чувствовала, и размышляла о том, чем закончится эта история, где сейчас мой супруг и как я буду жить дальше, если выберусь с того света.

Нажав на кнопку звонка у своей двери, я потушила свечу, положила её на пол и прислушалась. В квартире играла музыка и шумели голоса.

- Ща, иду! - выкрикнул мой муж, судя по голосу, уже поддатый, и зашагал к двери.

Дверь распахнулась, и сквозь меня глянули голубые глаза, ещё недавно такие любимые.

- Ну какая скотина звонит?! - выкрикнул муж, и его эхо пронеслось по лестничной клетке.

Я прошла в квартиру, за мной последовало скопление кладбищенских теней. Муж захлопнул дверь, выругался и вернулся в комнату. Там стоял кумар табачного дыма, одна девица плясала под музыку в дезабилье, вторая в том же одеянии расхаживала с бокалом по комнате, а муж уже валялся на расправленной постели. Рядом с кроватью валялись две пустые бутылки вина и три бутылки пива.

- Хозяйствует тут этот твой, — закряхтел старик в военном мне на ухо. - Смотри, тебя спровадил, и веселится в своём новом владении...

В горле защипало, и я сглотнула.

- Ладно, ладно, мамзель... не раскисай. А ну, ребятки, давай за дело!

Первыми «за дело» взялись двое ребятишек, мальчик и девочка, один другого младше. Девочка с синюшным лицом и руками вскочила на штору и принялась болтаться на ней из стороны в сторону, как на качелях. Она глядела на нас сверху стеклянными глазами и смеялась. Если бы я не видела девчонку, я бы подумала, что штора ожила или в неё вселились бесы. Мальчишка со шрамом на лице побежал на кухню и начал баловаться со светом: включать и выключать. Потом он прискакал назад и стал пугать девок, теребя за волосы то одну, то другую. Девки завизжали и кинулись, сбивая друг друга, собирать свои вещи.

- Мммм, - в полузабытьи промычал мой супруг, - ну что там опять?

Судя по всему, он уже спал и не сильно понимал происходящее. Девицы выбежали, и я услышала только, как хлопнула входная дверь и застучали каблуки по лестничной клетке.

Музыка играла отвратительная, из моих колонок противный гнусавый голос читал рэп, который я не выношу. Я подошла к стереосистеме, взяла пульт и включила свою любимую музыку. Правда, это получилось не сразу.

Муж с кровати опять простонал и поморщился.

- Ааа... О-о-й, Ленка-а! - заорал он сквозь сон, - а ну, выключи это дерьмо! Это жена моя покойная всё время включала... пусть земля её... ей... А! Все там будем...

И он захрапел. Я увеличила громкость, и призраки стали плясать. Кто-то из них уже качался на люстре, кто-то скинул с полки фотографию моего мужа и отплясывал на ней так, что скрипел пол, кто-то катал бутылки по полу, и они звонко стучали друг об друга.

- Что за чёрт! - взревел муж и поднялся. — Выключит кто-нибудь эту проклятую песню? Ленка, твою мать!

Ленка не отвечала.
Супруг вышел из комнаты, хватаясь за дверные косяки. За ним пошкондыляли призраки.

Вдруг на кухне включился чайник и потекла вода, кто-то постучал в окно: духи устроили балаган в моей квартире, распалённые кромешной октябрьской ночью. Я выключила музыку и уселась на свой столик в комнате.

Муж в смятении смотрел на пляску бутылок, чайников и занавесок, вскоре схватился за голову и взвыл. Что-то внутри меня на мгновение дёрнулось, я заволновалась о нём и с трудом справилась с сочувствием.

Супруг поёжился, достал любимый шарф и обмотал шею. Видимо, его знобило. Он еле шевелил ногами, затем упал на колени и прошептал, глядя в пол:

- Она, это она прокляла меня... Я проклят! Она вернулась за мной... Нет, нет! Не стучи больше! Хватит... Ведь до лета ещё далеко...

Тут я поняла, что он начал нести околесицу.

- Ну вот и всё, рехнулся твой герой, мамзель, - усмехнулся старик в форме.
- И что ж теперь? - спросила я.
- А вот что!

Он подошёл к окну и распахнул его. В комнату влетел холодный ветер и поднял с пола фотографию, которая тотчас осела у колен моего мужа.

- Вот! Вот что делается... - шептал он. - Она зовёт меня за собой, уже зовёт... Всё одно — надо идти!

Безумец поднялся со своей фотографией в руке, залез на подоконник, постоял с минуту и шагнул вниз, скукожившись от холода. Перед глазами мелькнул его белобрысый затылок и шарф... в крупную вязку. Эхом повис тупой грохот, который оборвал мою прежнюю жизнь. Теперь оборвал.

Призраки обрадовались и заголосили. Старик сказал:

- Видишь, как всё просто.

Я посмотрела на него и вздохнула. Конечно, куда уж теперь проще!

- Так мы возьмём бутылочку-то, мамзель? - спросил старик.
- Да-да, ради всего... - кивнула я.

Духи загалдели на кухне, потом послышался звон стекла. Я зашла на кухню. На полу кучкой валялись осколки редкой бутылки, там же раскинулась большая лужа белого ликёра, вокруг которой нависли призраки. Они хрюкали, гоготали и стонали, припав к ароматной луже. Вдруг мне показалось, что на меня кто-то смотрит. Обернувшись, я увидела четыре водянистых глаза, которые смотрели на меня снизу. Это были дети, мальчик и девочка.

- Что? - спросила я. - А-а-а, я, кажется, поняла.

Ну, конечно! Дети ведь не пьют ликёр. Я полезла в кухонный шкаф и достала небольшой пакет с конфетами. Дети вмиг его разорвали и поделили.

- А что, если... Если он явится сюда? - спросила я военного.
- Уж будь спокойна, мамзель. Вот прям сейчас он навсегда отправится к нашему последнему пристанищу. А ты...

Старик оторвался от грибного алкоголя и подошёл ко мне.

- Пошла вон!

Я только успела почувствовать сильный удар в грудь, потому что в следующую секунду я резким вдохом схватила воздух в другом помещении. На потолке горели тусклые лампы, стены с подтёками по углам лысели в некоторых местах без штукатурки, а я лежала на холодном столе. Я пошевелилась и поняла, что сильно болит живот и все мышцы онемели, но я смогла чуть подняться на руках.

Вдруг зашёл молодой бородатый мужчина в голубом халате и с платком в руке.

- Матерь божья! - прошептал он, вылупив глаза.

Секунд пять он таращился на меня, не смея подойти.

- Что? - спросила я осторожно, - и где я теперь?
- В... в морге.

Кое-как придя в себя с помощью бледного санитара, который угостил меня крепким кофе и дал обезболивающее, я поковыляла домой. К себе домой.

Жаль разбитую бутылку. Она была такая красивая.

Воронье гнездо

Я всегда мечтала летать. Чтоб воздух держал меня, как держит море. Чтоб летать над реками, видя в них своё отражение, и зависать над безлюдными полями, слушая сумрачный шорох разнотравья.

На улице уже пели птицы, земля просыпалась. Я расчёсывала волосы на балконе солнечным весенним днём и бросила пучёк волос с расчёски по ветру. Слетев с моей руки, волосы унеслись вверх. Они скитались по воздуху, кружась около домов, пока молодая ветка полевого клёна не поймала их. Долго гостить в плену дерева не пришлось, потому как проворная ворона углядела этот полусвитый пучок и приладила его в своё гнездо для утепления.

Вскоре мою голову сдавили боли. Всё на погоду списывала поначалу, но не тут-то было: боль не проходила ни через день, ни через неделю.

Я потеряла покой, стала плохо есть. Кроме горстки риса или крупы, в горло ничего не лезло. Мысли затуманились. Раньше хотя бы глаза красила, а теперь совсем перестала рядиться. Прежняя жизнь мчалась дальше своим ходом, но уже без меня. Я искала в окружающем что-то своё, но не находила.

Ворона и её птенцы чувствовали себя как нельзя лучше. Тепло моих волос согревало их и дарило силы. Птенцы крепли день ото дня.

Я стала часто видеть сны о том, как блуждаю по пустынным холодным улицам, ищу что-то ценное, но только слышу траурный крик вороны над головой и собираю птичьи перья под ногами.

Кожа моя то и дело чесалась, зато усилился слух, и постепенно я перешла на новый режим жизни: спать могла только днём, а по ночам боролась с томительным обжигающим чувством.

Но однажды птенцы выросли и покинули гнездо. Без пернатых хозяев оно разрушалось, в прах изошли ветки, пылью стал тот маленький пучок волос.

Тем же вечером, будто почуяв свежий виток судьбы, я вышла на свой балкон и открыла окно, вглядываясь в синеву горизонта. Мои руки взмахнули крыльями, я сделалась Неясытью и улетела в лес. Позади остался мигающий прошлой жизнью город.

Больше я уже ничего не искала.

Чёртова дорожка

Как всегда, в тот вечер я занималась малоприятными домашними хлопотами. То ли рыбу чистила, то ли распаковывала бандероль, - сейчас не вспомню уже. Но помню точно, что орудовала я кухонным ножом. Самым обычным, с чёрной ручкой, да и не сильно острый он у меня, но дело кончилось тем, что я лихо порезала указательный палец на левой руке. Рассекла глубоко, пол-руки и нож залило кровью, на пол быстро закапали красные капли, палец защипало.

Я в ступоре всё побросала, схватила перекись водорода и кинулась в ванную. Обработала трясущийся палец и наскоро приложила к нему два ватных косметических диска. Очень удобные штуки, где угодно их использовать можно: и как примочки, и как промокашки для художников, и как средство гигиены.

Обычно всякие раны и порезы у меня быстро заживали, даже если не обрабатывала ничем. А тут не прошло и получаса, как чувствую — что-то не то с пальцем, плотный стал, будто взорвётся сейчас, и пульсирует ещё. Заглянула под вату — а там пол-пальца распухло до стальной синевы, точно шарик стал! Сердце заколотилось, думаю: всё, инфекция страшная, теперь мне палец отрежут.

А была я тогда человеком до последнего инертным, в споры не лезла, за место под солнцем не боролась. Если возникала трудность или препятствие — отступала быстро, если дело не шло, — я его отбрасывала с мыслью «пускай кто-нибудь другой это решает».
Но тут ситуация мне грозила больницей и перспективой иметь четыре пальца вместо пяти, поэтому я в панике соображала, что делать, в голову лезли обрывки секретов обычной и народной медицины. Перебирая в голове лекарства от антибиотиков до чистотела и подорожника, я решила использовать химическое чудо под названием марганцовка.
Наспех накинув куртку и кроссовки, я рванула в аптеку. На улице сухими листьями шептался сентябрьский вечер, а в лужах отражались костлявые лапы деревьев. Темноту кое-где нарушали фонари, разливая тусклый свет под ноги прохожим.

Я шла весьма быстро, погружённая в переживания о судьбе пальца, когда заметила, что мне навстречу тихо движется смурное существо. В полумраке не разглядела, кто это, но обратила внимание, что оно слегка пошатывается. Существо приближалось, и я услышала, что оно бурчит что-то себе под нос. На нём кое-как сидела засаленная куртка, а на голову была надёрнута кепка, которая скрывала половину лица. Когда это нечто оказалось в полуметре от меня, я поняла, что это обычный пьянчуга, который сильно перебрал, однако он не буйствовал и не падал в кусты, а тихо-мирно шёл себе, беседуя сам с собой. Проходя мимо него, я услышала его негромкие слова, которые казались слишком отчётливыми для состояния этого забулдыги:
- Не бойся, всё пройдёт. К озеру иди да там по луне плыви...
Я так и замерла. Слова бросились мне в душу, или же я по своей впечатлительности приняла их за личное послание, но помню я их до сих пор.

Дома я развела бордовый порошок в кружке тёплой воды и опустила туда палец. Быстро решения я не принимаю, поэтому сидела и обдумывала послание алкаша. Наше озеро Шуликун находилось недалеко от города, минут тридцать пешком надо идти, и чуть пройдя через лесопосадку, спуститься вниз, к берегу.

Палец саднило, он всё ещё был сизого цвета, только теперь покрылся коричневым слоем перманганата. Ситуация меня пугала до полусмерти, и раскачиваться долго было нельзя. Я решила идти, хотя и не понимала ещё, что означает «по луне плыви».

В двенадцать ночи я собрала рюкзак с полотенцем и горячим чаем и отправилась к озеру. Улицы оглушали тишиной и что-то скрывали в чёрных подворотнях, фонари так же беззаветно золотили воздух и мокрые тротуары. Я шла, не имея сомнений, потому как этот маршрут мне преподнесли «на блюдечке», и я втайне была уверена в его правильности.
Мрачная лесопосадка высилась истощёнными стволами на пригорке, меж которыми сквозила чернота. Одинокий фонарь горел только у самого начала этого лесочка, словно провожая в последний путь.

Тропинку занесло отжившими листьями, и я едва различала её в темноте по непрерывной ложбине под ногами. Где-то высоко встрепенулась птица, ветка под ней хрустнула и сорвалась вниз.

Ветки передо мной редели и, наконец, совсем расступились. Бархатное небо вытолкнуло на свет задумчивый шар луны. Чуть внизу блестело озеро Шуликун, осыпанное лунным светом. Оно было небольшое и глядело на меня снизу бездонным глазом. На озере покоился короткий замшелый пирс, который давно должен был сгнить и провалиться на дно, но ещё держался на добром духе того, кто его мастерил. Нигде не было ни души. Даже дворняги, то и дело снующие здесь днём, вдруг попрятались.

Я спустилась к самому берегу и бросила рюкзак позади себя. Подойдя к озеру, я сначала увидела тонкие дорожки ряски у берегов и вокруг трухлявого пирса, потом своё отражение. А потом к моим ногам пробралась лунная дорожка, и я поняла, что означало «плыви по луне».
Я нервно закурила перед мероприятием, созерцая красоту ночи, затем быстро разделась догола и шагнула в воду. Дрожь сковала моё тело, хотя вокруг было безветренно и почти тепло. Под ногами путались противные водоросли, ил щекотал пальцы, а в метре от меня кряхтели лягушки. Я аккуратно зашла по пояс в направлении лунной дорожки и быстро окунулась с головой.

Долго плавать я не стала, и выйдя на берег, вытерлась на скорую руку, оделась, нацепила шапку и села погреться чаем и электронной сигаретой.
Через час я была уже дома и легла спать. Заснула я без оглядки, как после долгого напряжённого дня или бани.

Наутро я первым делом осмотрела несчастный палец. Синева сошла, рана не болела и уже затянулась, как не было ничего. Тонкая красная полоска едва угадывалась на ребре пальца. Я встала и направилась к зеркалу. Оттуда глядела моя голова со встрёпанными волосами, и ничего необычного в себе я не увидела, но что-то вроде ухмылки на моём лице промелькнуло вдруг и взгляд стал цепкий, словно из отражения в меня крючками впивался некто посторонний. Стряхнув мурашки, я вышла в мир.

Пока завтракала, в углу кухни под стулом что-то заскреблось. Животных у меня нет, и я подскочила на стуле от неожиданности и испуга.
«Неужели мышь?» - подумала я, но ошиблась. Из-под стула вылезла маленькая чёрная тварь с длинным хвостом. В желудке похолодело.

- Ты кто? - вымолвила я, не сводя глаз с чучела.
- Как кто — Чёрт! Теперь я с тобой до конца буду, - сказал мохнатый и захихикал.
- С чего это? - не поверила я гостю.
- Так ты ж сама меня и притащила вчера, не помнишь? Рана-то твоя затянулась, смотрю. Хи-хи-хи... Шуликун-то особое место. Ныряешь туда с проблемой, а домой идёшь уже без неё. Да только с Чёртом за пазухой.
- Но... зачем ты мне? - не веря самой себе, я вела этот странный диалог, в ужасе соображая, что будет дальше.
- Помогать тебе буду. Вижу — совсем ты никчёмная, боишься всего. Эх, нельзя так. Налей-ка мне вина, пожалуй. Или что там у тебя есть.

Я на хилых ногах пошлёпала к холодильнику: где-то там стояла открытая бутылка вина. Я наполнила рюмку и поставила на стол. Чёрт прыжком оказался на столе и резко опрокинул рюмку.

- Ну а звать тебя как? - спросила я.
- Да как хочешь! Мне без разницы. Дружком называй, к примеру.
Чёрт подмигнул, подскочил и скрылся в картине на стене.

«Вот только галлюцинаций мне не хватало... — думала я, — Совсем рехнулась уже».

Рехнулась или нет, а с этого дня мой эгоизм расцветал, я стала раздражённая и категоричная. В глазах холодел цинизм и безразличие. Всё, что мне мешало или было неудобно, я теперь не просто отбрасывала, а уничтожала. Что такое сострадание или компромисс, я теперь не понимала. Смысл теперь я видела лишь в своих желаниях и в борьбе за них.

Люди начали меня бояться, но уважать, чего сроду раньше не было. Стоило мне зайти в помещение, как все присутствующие замолкали. Стоило мне чего-то захотеть — это вскоре появлялось.

Только вино теперь приходилось покупать чаще: питомец мой любит отхлебнуть рюмку-другую в полнолуние.

Стала ли я счастливее от своего нового качества? С одной стороны, оно очень помогало мне в жизни. Мне было удобнее опираться на него, словно калеке на костыль. В этом заскорблом мире такой костыль был очень кстати. Но в идеальном мире? В том самом, где не от кого защищаться и нечего добиваться: каждый свободно делает, что хочет, и имеет, что пожелает, в том мире, где нет конкуренции, убийств и манипуляций, - в таком мире Чёрт был бы совсем некстати. Он бы всё испортил там.

Держите сцену

Что случилось с публикой-толпою?
Она щёлкает в клозетах свой анфас.
Сердце Данко поросло быльём-травою,
Может, было так всегда, а не сейчас?

Вы зачем пришли сюда, скажите.
Чтобы гаджеты, пожитки собирать?
В службе тогда мне не откажите:
Так легко на вашем фоне засиять.

Будьте грунтом для моих изданий,
Смело пойте хором за углом.
Мне других не надобно звучаний, -
Только б вы басили в унисон.

Чёрное солнце марта

Есть такие месяцы в году, которые у нас связаны с какой-то историей. Счастливая или печальная, ядовитая или живительная, - она навсегда остаётся с нами. Но обыденной её никогда нельзя назвать.

В тот морозно-талый солнечный март я приехала погостить в край, где прошло моё дошкольное детство. Десяток домов, раскиданных в три улицы, один магазин и детский сад, - таким был посёлок Луговой, что на левом берегу Двины. Таким он, наверное, остаётся и сейчас. Ещё помню контору: длинное двухэтажное кирпичное здание, опоясанное то ли красоты, то ли солидности ради низеньким железным заборчиком. Туда ходили на работу многие жители. Не знаю, что это была за контора, но мы, дети, называли серое здание именно так.

В Луговом осталась моя подружка Оля, с которой мы были соседями и ходили в наш единственный детский сад. Теперь же нам было по четырнадцать, мы не виделись семь лет, но это не помешало возобновить дружбу и даже провести вместе три дня, так как остановилась я именно у неё.

Нам было весело, мы гуляли, пекли торт и просто болтали, сидя на полу в Ольгиной комнате, и без перерыва хохотали. За что бы мы ни взялись, - всё вызывало смех, то ли просто от хорошего настроения, то ли от того, что подружка моя была известной шутейницей и приколисткой.

- Пойдём Джерьку проведаем, - деловито предложила Оля.
- А кто это? - спросила я.
- Овчарка у нас родила в посёлке. Два щенка осталось, девочки. Одна из них - моя, Джерри.
- Как это - твоя? Ты себе домой её возьмёшь?
- Не, домой папа не разрешает. А так - хожу проведывать её, еду ношу, играю. Погнали!

Похватав с собой что-то из еды, мы натянули на свитера лёгкие спортивные куртки и вывалились на улицу. Первое яровое солнце резало глаза, кое-где, превращаясь в грязную кашу, таял снег, с крыш капала весна.

Мы дошли до края посёлка. Нас окружали чёрные толстые трубы, местами обёрнутые стекловатой, и высокие тротуары бетонных плит, по которым мы бегали в малолетстве.

- Вот здесь они, - сказала Оля и склонилась над открытым люком.

Оттуда вмиг выскочили два пыльных пушистых комка и принялись прыгать и носиться вокруг нас. Щенкам было не больше месяца. Круглые и сбитые, они выглядели вполне здоровыми и бодрыми. Одна чёрная, как уголёк, другая - чёрно-подпалая, они обе напоминали медвежат. Маленькие смородинки их глаз блестели и смеялись, словно щенята встретили старых друзей.

Есть они не стали, но тут выползла мама-овчарка и охотно умяла угощение.

Мы отошли на тропинку, туда, где ещё держался утоптанный снег, и щенки вприпрыжку кинулись за нами.

- Джерри, Джерри! - звала свою питомицу Оля, и рыжеватый ушастый мячик подбегал к её ногам.

Чёрная была круглее и оттого немного переваливалась с боку на бок на ходу.

- Эта пусть твоя будет, - хозяйничала Оля, глядя на чёрного "медвежонка". - Придумай ей имя, если хочешь.
- Линда, - сказала я. Возможно, это имя не совсем подходило, но почему-то мне тогда оно нравилось.

С Линдой мы подружились, она даже стала отзываться на свою первую кличку.

На следующий день мы, конечно, первым делом отправились "на трубы". Щенки встретили нас, как и прежде, весело прыгая вокруг. Они лизали нам руки, играли с нашими ногами и бегали наперегонки. Я успела привыкнуть к вихлявым медвежатам, и расставаться мне не хотелось. Но это было бы лучше, чем то, что произошло днём позже.

Тогда щенков на месте не оказалось. Вечером мы с Олей узнали, что какой-то мужик выловил их и бросил в какую-то топку. Уехав домой, я проревела полночи.

В тот день я узнала не о смерти, я узнала о людской жестокости. Прошло двадцать лет, но с тех пор каждый год в марте я вспоминаю те три дня, чёрной печатью вымазавшие мою память. Их, словно татуировку, уже не стереть.

Сиволапый

Пётр Николаевич Развязов с детства жил для себя. Не то чтобы эгоист, но имел он склонность подгонять этот мир под свои нужды. Из нужд он, казалось, только и состоял. Всё вокруг должно было кружиться подле него, говорить для него и даже если жить, то ради него.

Теперь Развязову было пятьдесят два, он проживал с двумя взрослыми дочерьми и работал начальником своего небольшого королевства - дома. Жена от него ушла.

- Папа, нельзя ли потише? - спросила Настя Петра Николаевича, когда тот вдруг сел смотреть фильм. Всё бы ничего, но звук из телевизора гремел так, что обе девушки были вынуждены тоже смотреть кино.

- Разве я мешаю?! - спрашивал в таких случаях Пётр Николаевич, а случаи эти возникали постоянно. - Шла бы тоже смотреть. А то сидит там у себя за столом, как сыч.

Вторая дочь, волоокая сомнамбула Нюра, редко перечила. Но иногда и такое случалось. Этой доставалось больше всех ввиду её обособленного характера.

Купила Нюра себе платье, понесла пакет в ванную и закрылась там. Надела втихоря, присматривается. Потом завернула покупку и вышла.

- Нюрок! - раздался голос отца. - Что там у тебя за вещица? Ну-ка покажись! Настька, иди, глянь - сестра твоя обновку купила!

Настя в это время пила на кухне чай со своей подругой.

Все вывалились в коридор и наткнулись на растерянную Нюру. Сжимая подмышкой свёрток, она злобно посмотрела на отца.

- А где платье твоё? - как ни в чём не бывало, спросил Пётр Николаевич.
- Нигде! - каркнула Нюра. - Я тебя просила лезть? Или я манекен на витрине?!

- Ты чего, не в себе? - опешил Развязов. - Тогда это к доктору.

По мнению Петра Николаевича, доктор требовался всем, кроме него самого.

Развязов любил утром поспать подольше. Мешать ему было нельзя. Если в это время он слышал осторожные шорохи, то ворчал и отчитывал дочерей так, словно они по утрам громыхали кастрюлями и играли марш. В редкие дни Пётр Николаевич вставал рано, часов в семь-восемь. И уж тут должны были просыпаться все. Развязов расхаживал из комнат в кухню, открывал воду, грел чайник и говорил по телефону, - в общем, хозяйничал вовсю, ничем себя не ограничивая.

Три человека вели вместе хозяйство, но казалось, что в доме жил только Развязов. Полгода назад он пригласил погостить свою тётушку на недельку. Дочерей он задорно поставил перед этим фактом, даже не догадываясь, что это может быть им неудобно.

Теплым августовским днём Пётр Николаевич заработал большую сумму. Он явился радостный и царственным взором окинул дочерей.

- Угадайте, что у меня есть? - спросил он, шествуя на кухню. - Ладно, не буду вас мучить. Доставайте лимоны, - я устриц купил! А скоро, возможно, возьмём домик где-нибудь под Москвой. И ведь никто не брался за этот адский проект, я один довел его до ума.

Девушки лениво полезли в холодильник, затем принялись мыть шершавые раковины.

- А "Спасибо"? - возмутился Пётр Николаевич, продолжая наслаждаться собой. - Не слышу восторгов.

Настя и Нюра переглянулись.

- Ну неужели прям-таки один ты заправлял проектом, пап? - саркастично спросила Настя.

Развязов напрягся, и все его выражения теперь излучали обиду.

- То есть, вы не верите мне что ли? Конечно, один! У них же там тупицы гроздьями сидят, кроме принтера, ничего не видели! Они без меня вообще никогда этого не сделали бы. А я сразу понял, в чём там проблема, и взял всё на себя.

Пётр Николаевич возмущался и ещё с полчаса перечислял свои заслуги. Отсутствие хвалебных од в таких ситуациях задевало его, и он вскипал. Лицо Развязова каменело, глаза полыхали гневом, но это продолжалось недолго.

- Настя, - начал как-то за чаем Пётр Николаевич, пока младшей дочери не было дома. - Меня беспокоит Нюра. Что у неё за проблемы?
- Да нет у неё проблем, - ответила Настя.
- Тогда почему она всё время где-то болтается? Домой приходит - и сидит у себя в наушниках.
- И что?
- Как "что"? Она в семье не живёт. Вроде мы чужие здесь. Или может, у неё есть кто? Тогда почему не скажет? Что-то варит там в своей голове. Я же не знаю ничего.
- Может и есть. А тебе-то что? Она же не обязана отчитываться.
- Не обязана. Но могла бы и сказать, коли здесь живёт, - негодовал Развязов.
- Да не лезь ты к ней, - скривилась на отца Настя. - Захочет - скажет сама. Будешь допекать её - только хуже сделаешь и себе и ей. Уйдёт вслед за матерью.
- Ну и пусть катится, коли дура! - заорал Пётр Николаевич. - А ты разве не согласна?! Может, тоже в общежитие переедешь? Ну, давайте, все валите тогда!

Да, Развязов жил, как хотел, и выражал себя, как хотел. Проблема его была в том, что он не видел разницы между тем, чтобы жить по себе и тем, чтобы другие жили по тебе.

Никчемун

Повсюду умирали дети. Их пытались сберечь от старухи с косой, но это не удавалось. Болезни-убийцы от банального гриппа до лейкемии и дцп наступили на горло обществу. Медицина взвыла и схватилась за голову, профессора собирали консилиумы. В панике рождались новые лекарства, проходили реформы, росли команды волонтёров "Спасём цветы жизни", - всё впустую. Дети стаями покидали мир.

- Продолжайте принимать "Никчемун" ещё неделю, по таблетке три раза в день, - хлопотливо строчила врачиха новый рецепт счастья.
- Наталья Алексеевна, но ведь он не действует, вы же знаете, - бормотала отчаянная мать, примкнув к кровати больного Максима. - Я ничем его не могу вылечить, таблетки не помогают, уже что только не пробовали.
- Ну что я сделаю? - подняла усталый взгляд врачиха. - Вы же понимаете, такая ситуация повсюду... А это - лекарство нового поколения, из Швеции. Должна быть какая-то динамика, давайте понаблюдаем. Такого не бывает, чтобы не помогало.

Докторица ушла, и вслед за ней исчез саднящий запах дряхлой терапии.

Не бывает, но у мамы Максима было. И ещё тысячи других мам слышали решительное "Так не бывает", а жизни детей растворялись в этих словах, как звёзды поутру. Они умирали, килограммами глотая всевозможные таблетки.

Неким ребятам всё же удавалось на свой лад  разобраться с костлявой. Полетели оживлённые заметки об этих детях, которым удалось поймать Синюю птицу. 

Где-то выздоровела девочка, которой во время лихорадки вдруг захотелось пообщаться с дельфинами. Несколько дней, проведённых с этими животными, спасли ей жизнь.

В другой стране родители шестимесячного младенца, больного пневмонией, отпаивали его травами, и ребёнок пошёл на поправку.

Одних исцелила музыка, других - природа, третьих - самобытные пункты на Земле с волевым названием Места Силы. А некоторых нужно было всего лишь оставить в покое.

- Выпей "Никчемун", ещё две таблетки осталось, - севшим голосом попросила мама Максима.
- Не хочу.
- Скажи хоть, чего тебе хочется?
- Ничего, - ответил Максим, тупя в потолок.

Ковыряя пальцем в обоях, он вдруг тихо произнёс:
- Дай мне, пожалуйста, лист и краски.

Третий день мальчик выводил узоры на бумаге. Он даже выбрался из постели и теперь сидел за столом. Тёплый бархатный свет лампы обнимал его лицо, и мать заметила, что Максим изменился. Его взгляд окрылённо скользил от альбома к семицвету красок, а руки трепетали над бумагой, будто в этом был смысл их жизни.

Аппетит воскрес, и Максим выздоровел: лекарство нового поколения пришло к нему изнутри.

Шёпот Вселенной

(легенда о человечестве)

Земля перешла на новый уровень осознания, когда в 2096 году крупный астероид разрушил несколько городов в экваториальной части. Вслед за этим пронеслись волны цунами, которые смыли ещё несколько десятков поселений. На мир опустился чёрный кризис. Ось чуть дёрнулась, и пришла в равновесие не долее, чем через десять лет.

Планета зализала раны, и её энергии утончились, будто шпили готического замка. Пространство в унисон зазвучало по-другому, его плотность стала светлее, многомернее, прежняя пелена рассеялась.

Человечество осознало, что не одиноко.
Тонкие эфирные шнуры просочились от затылков людей на два метра вверх. На концах шнуров зависали разные обитатели из животного мира, у каждого человека - по одному спутнику. Всего было четыре вида: Приматы, Совы, Зубатые Киты и Архозавры.
Их человеку давала созвучная планета или звезда. Совы были посланы Сириусом, Зубатые Киты явились с Плеяд, Архозавры - с Ориона, а Приматы были коренными жителями: их направляла Земля.

Так было всегда, ещё со времён появления людей на Земле, но открылась эта мистерия только сейчас. Ошеломления не произошло, но людям пришлось долго свыкаться с распахнувшимся вдруг соседством.

Собрат из животного мира имелся с рождения, и человек умирал только тогда, когда умирал его эфирный спутник. Последние же погибали в результате войн со спутниками других людей, либо по исходу отведённого им времени, от старости. Каждый вид эфирных попутчиков наделял людей соответствующим характером и талантами.

Они сопровождали человека всюду, иногда помогали, подсказывали и давали советы, и тогда приходили мысли, идеи и озарения. На том взаимодействие человека и его спутника иссякало. Животные активно общались и сражались только между собой, ведя свои игры. Это выплёскивалось в параллельную дружбу или вражду между людьми.

Приматы выглядели либо как мелкие шимпанзе, либо как коренастые орангутаны, и дарили своим подопечным беспокойство, ябедничество и задиристость. Человек с Приматом на шнуре был жаден, труслив и любил конкуренцию. У него наблюдалась тяга к накопительству и конформность. Судьба рождённого с таким спутником была определена: люди уходили в рабочие. Копали ямы, красили заборы, крутили гайки... Приматы испытывали симпатию только к другим Приматам, остальных недолюбливали или высмеивали, периодически лебезя перед Архозаврами.

Архозавры взяли себе черты крокодилов или крупных варанов. Орион наделил их властолюбием, агрессией и волей, поэтому люди-Архозавры боролись за власть на Земле, устанавливали и рушили границы стран, защищали свои территории и нападали на чужие. Ловкие воинственные манипуляторы, они находили своё место в политике и военном деле. Иногда среди них попадались убийцы. Земля была в их руках.

Плеяды отправили на Землю Зубатых Китов, чтобы добиться мира, веселья и приятной симфонии среди людей. Вид у таких животных напоминал китов и дельфинов. Их подопечные слыли общительными добряками, которые несли радость, теплоту и праздник. Миротворцы и жизнерадостные гуманисты, их энергия исцеляла пространство и души, поэтому лекарями, артистами и скоморохами были именно эти ребята.

Совы пришли как посланники Сириуса, и рождённый с Совиными обретал мудрость, спокойствие и тонкое, глубокое чувствование. Вместе с тем это были безэмоциональные и проницательные люди, видящие других насквозь. Они несли интуитивные знания, рассудительность и стремились сгладить хаос и мракобесие. Люди-Совы шли в науку, становились писателями или художниками.

Оборвать космический шнур не представлялось возможным, равно как и человек не мог убить спутника.

Приматы сеяли раздор, искажали информацию и плели интриги. Подстрекая других, сами прятались или уходили служить Архозаврам. Последние устраивали революции, ссоры и войны.

Когда затевалась битва, подшефные люди тоже конфликтовали или просто не понимали друг друга. Эфирный шнур загорался красным, переливаясь иногда чёрными сполохами. Схватки иной раз заканчивались смертью, но чаще стороны расходились в напряжении и более не пересекались.

В другом случае людей посещало счастье, когда между их спутниками возникала симпатия, дружба, любовь. И шнур горел тогда золотистым или белым свечением.

Но вот пришли другие дни, и тогда начали побеждать и набирать силу животные светлые и мирные. Постепенно Приматы и Архозавры выродились, спали с Земли, словно кандалы, мешающие ей жить и дышать. По планете расселились только люди Сириуса и Плеяд.

Войны и хаос закончились, наступил долгожданный мир. Земное царство преобразовалось, его окутало тепло, любовь и мелодичность. Атмосфера засияла.

Возможно, когда-то Землю постигнут времена, когда она обратится в одно лишь вечное дыхание золотистого света...

Под другим небом


От звонка в дверь Нора спряталась за тумбочкой в углу кухни. Девочка в растерянности слушала отчаянные прыжки сердца у себя в груди и думала, что ей теперь делать.

- Нора! Дед Мороз к тебе пришёл! - весело позвала мама и открыла входную дверь.

Это-то и пугало. Норе жутко не хотелось выходить из укрытия. Что сейчас будет? что говорить надо? Как себя вести?
Нора в панике прижалась к тумбочке, но, сообразив, что через минуту её будут искать и она поставит всех в глупое положение, тихонько выползла.

"Мне четыре, - думала девочка, уставившись в пол большими тёмными глазами, - что обычно делают дети в этом возрасте? Надо, наверное, просто прочитать стихотворение и взять подарок, если Дед Мороз подарит. Какое читать? Я нового не знаю ничего... Ладно, пусть будет, как в прошлый раз, буря мглою небо кроет..."

Нора робко прочла давно осевшего в памяти Пушкина и посмотрела на гостя. Тот пытался изображать восторг, но у него плохо получалось. Жаль, что теперь Новый год, а то можно было бы удивить Деда Мороза "Айболитом", "Мухой-Цокотухой" или "Мойдодыром", которые Нора рассказывала всем с полутора лет. Взгляд упал на серый воротник свитера, торчащий из-под шубы Деда Мороза, и Нора тут же поняла, что в красной шубе скрывается их сосед дядя Коля. Такой свитер был только у него.

Издавать радостные визги узнавания Нора не стала. Такое было не по ней. Только молча смотрела на посетителя большими серьёзными глазами.

- Подойди-ка за подарком, - крякнул дядя Коля и достал большой мешок, на дне которого явно что-то было. - Какой ты хочешь подарок?

- Волшебную палочку, - тихо заявила Нора и с надеждой посмотрела на гостя.

Дядю Колю это почему-то озадачило. Он на мгновение замолчал, хмыкнул и сказал:

- Жаль, потому что сегодня у меня её нет. Но в следующем году, наверное, уже будет! А пока выбери себе подарок здесь. Ну-ка, залезь рукой в мешок, что там?

Нора угрюмо опустила руку в мешок, и длинные тёмно-каштановые волосы сползли на плечо. Она не хотела другого подарка, и ей было всё равно, что там внутри.

Когда Дед Мороз скрылся за дверью, Нора повертела новую игрушку в руках, подошла к маме и спросила:

- Ведь это был дядя Коля? у него свитер такой же...

Мама немного смутилась и рассмеялась, что подтвердило догадку.

"Почему люди такие? - постоянно спрашивала себя Нора и только печально вздыхала. - Зачем они притворяются? Они думают, что это весело? зачем они играют в эти дурацкие игры? Кому это надо? И неужели нигде на земле нет волшебной палочки? Как же я буду жить, если её нет?.."

Нора пошла к своему другу, мягкому оранжевому зайцу Степашке. Его она любила больше всех, и иногда говорила с ним.

- Стёпа, я не могу здесь находиться! - шептала Нора в белое длинное ухо. - Люди странные какие-то. Мельтешат, визжат, корчат рожи... Детей не понимаю. Почему они балуются, ломают всё? И я, наверное, странная для них. Знаешь, ты не смейся... я не могу никому про это сказать, только тебе. Мне кажется, внутри меня как будто другой, старый человек. Нет, как сказать? Мне вдруг показалось, что я - это не я, то есть, не ребёнок. Будто я была где-то в другом месте, жила, много знала, а потом... Потом меня запустили... не знаю, как сказать. В это туловище.

Нора в отчаянии смотрела на Степана, а тот был добродушен и спокоен, и, кажется, понимал. Только зачем-то показывал язык.

- Меня кто-то посадил сюда, где я теперь. Бросили. Не знаю, кто и как. Но они следят за мной. Или он. Я чувствую, будто наблюдает кто-то. Мне здесь не нравится. Я нормальная? Только не говори никому! Я другая какая-то, понимаешь?

Степан понимал.

В эту ночь Норе приснился сон. Она стоит посреди поля, кругом ночь. Нора смотрит на широкое чёрное небо над собой. Толпа звёзд, больших и маленьких, ярких и не очень. Нора любуется, и тут ей показалось, что по одной звезде будто кто-то ходит. Девочка пригляделась. Точно! Это был человечек. На звезде! Он искрится и ходит туда-сюда, словно в раздумьях. Как забавно!.. Ой! Он замечает Нору! Он увидел её, остановился и протянул руку вниз.

Нора подпрыгнула и полетела туда, к нему. Она летела спокойно, как пёрышко, и вскоре оказалась на той звезде.

Пустынная земля серебрилась лёгким туманом под ногами. Нора не ощущала своего веса, будто парила. Её встретил тот самый незнакомец. Он напоминал человека, но тело его слегка мерцало. Голова была вытянутая, как у египетской царицы, глаза большие и тёмные, маленький точёный нос терялся на лице, а губ будто и не было вовсе. Человечек казался спокойным и мирным, и вся поверхность чужой земли словно теперь улыбалась. Звенела тишина, и эта тишина ласкала слух. Нора не помнит, чтобы на Земле было когда-нибудь так же тихо.

Человечек поднял Нору одной рукой, и девочка этого даже не почувствовала, потому что плавала в воздухе, как пушинка. Нора заметила, что указательные пальцы у незнакомца самые длинные на руке.

- Как это получается? - спросила она.
- И не такое бывает, - ответил сияющий и поставил Нору.
- Вы кто?
- Можешь называть меня другом.
- Почему?
- Пока сказать не могу. Но я вижу, что ты начинаешь кое-что понимать. Возможно, это и хорошо... Там, где ты теперь, действительно не твой дом.
- А где мой дом? - в надежде спросила девочка.
- Там, где живу я. Отвести тебя туда я пока не могу, иначе возвращаться ты не захочешь. Сейчас мы на искусственном спутнике. Здесь наша база, такой перевалочный пункт.
- Я и так не хочу возвращаться. Мне хочется спрятаться там от всех. А когда не прячусь, должна играть в нелепые игры, изображать что-то. Что мне весело. Я не хочу.
- Естественно, ведь там для тебя все чужие. Почти все... Но ты не должна ничего пугаться. Даже если ты будешь сама собой, никто тебя не убьёт. Но когда ты вырастешь, будет полегче.
- Жду-не дождусь... - грустно сказала Нора. - Меня все считают маленькой, но я не маленькая. Мама говорит, я дикая.
- Понятно. Они другие. Они дикие для нас, ты для них. Но это не страшно, на Земле есть ещё похожие на тебя. Ты знаешь место где-нибудь, где тебе хорошо и уютно?

Нора подумала.

- Да, это поле гороховое, там, где мой детский сад. Большое, я туда летом люблю ходить. Собираю горох. Особенно, когда никого нет.
- Прекрасно. Ходи туда почаще - так тебе легче будет.
- Только там вдалеке огромные монстры есть.
- Какие?
- Железные вышки какие-то. Я их боюсь, они просто до ужаса страшные. Это монстры...
- Электрические линии. Они не монстры, это твоё тело так реагирует на электрические потоки, поэтому такие ощущения.
- Они не живые?
- Нет. Не бойся их. И вообще лучше ничего не бойся там. Так лучше. Надеюсь, я тебя хоть немного успокоил. Но мне пора, Нора.

Нора выскочила из сна, но это будто был не сон. Вроде она на самом деле секунду назад разговаривала с золотистым человечком, и вот теперь снова оказалась в кровати.

Днями Нора слушала детские пластинки одну за другой, по кругу, собирала мозаику и мечтала о волшебной палочке. Но больше всего Нора обожала истории про призраков, оборотней и Бабок Ёжек. Когда к маме приходили подруги, девочка любила садиться с ними и молча слушать разговоры. Но её часто выгоняли, и тогда Нора грустила.

Однажды, когда Норе было лет шесть, они отправились с мамой в лес за грибами. Их привёз служебный автобус вместе с мамиными коллегами. Все разбрелись, и Нора с матерью отстали от группы.

Поначалу ходили, бойко собирали грибы да ягоды. Заглядывали за кусты, чавкали по болоту. Нора тащила большой термос с чаем. Тут вдруг поняли, что вокруг тишина. Заблудились. Глянули туда-сюда: нет никого, вокруг один озябший лес и колючие ветки.

- Мы что, правда заблудились? - спросила Нора.
- Похоже, что правда... - ответила растерянно мама. - Так, давай прислушаемся. Где-то рядом должна быть дорога, значит, машины услышим.

Они затихли. Нет, кроме лёгкого треска веток и шороха кружащих листьев, не было ни звука.
Они бродили то в одну сторону, то в другую без малого семь часов, то и дело прислушиваясь на привалах. Тяжёлые корзины с грибами побросали, - уже было не до них. Нора молча волокла термос и плелась вслед за матерью, погружённаяв свои мысли о серебристом тумане и далёкой звезде.

Вот вдалеке потянулся смутный шум машин, и они вышли на трассу. Через километра три пути вдоль дороги забелел знакомый автобус.

- Ну, наконец-то! Дорогие наши, где ж вы были-то? Мы уж и уезжать собирались...

Коллеги кинулись обмениваться причитаниями с уставшей мамой.

- Представляешь, Кать, - сказала мама, - Эта моя ни звука не издала. Пыхтит, но молчком несёт термос! Не плакала, не ныла ни разу.

Автобус заохал и зацокал языками.

- С ума сойти! Значит, в разведку возьмём, - засмеялась тётя Катя.

Нора не понимала, чему все удивлялись. Разве можно было бы вести себя по-другому? Позже она, конечно, узнала, что можно, и это оказалось ещё одним удивительным открытием.

***

Летом Нора с мамой ездила на юг к бабушке и иногда на море.

В одну из поездок девочку взялась сопроводить приятельница бабушки со своей внучкой. Дескать, мы тоже на юг едем, и ты с нами, а бабушка встретит.

Нора с ужасом представляла, как выдержит три дня в одном купе с другой девочкой. Это было тяжёлое испытание. Все трое суток Нора пролежала на верхней полке, вцепившись взглядом в окно, и спустилась только раза три-четыре, чтобы поесть. Как назло, соседка попалась не в меру общительная и неугомонная. Хоть провались! Нора не знала, куда деваться от неё, а попутчица - сама от себя...

Так происходило всегда, стоило Норе попасть в какую-то компанию.

В первом классе во дворе школы Нора увидела, как мальчишки катаются с горки и пихают ногами малыша лет трёх. Тот катится колобком, падает, а мальчишки за ним. Толкают, тузят его ногами, словно мяч. Нора наблюдала это с минуту, - вдруг, игра такая у них, кто знает?

Нет, не игра. Ребёнок хнычет.

Снова Нору шокировало поведение детей. Ведь это были её ровесники, на первый взгляд такие же, как она.

"Зачем они так делают? Неужели это весело?
Нет, не моё дело, - подумала Нора. - Нечего лезть не в своё дело."

В растерянности поразмыслив ещё, она поняла, что не может спокойно уйти. Нора подошла к горке, дождалась, пока карапуз прикатится снова, молча подняла его, отряхнула свалявшуюся шубейку и отвела в сторону.

- Как тебя зовут? - спросила она.
- Дима, - всхлипывал мальчик.
- А почему ты один здесь? Где ты живёшь?

Карапуз показал на соседнюю улицу с жёлтыми неотёсанными пятиэтажками.

- Вонь тям.
- Пойдём.

Нора привела его домой, вручила родителям и успокоилась.

Окончив первые два класса, Нора переходила в новую школу, только что построенную возле дома.

- Может, всё-таки оставите её здесь? - спросила с надеждой учительница Норы у её матери. - Такая хорошая девочка!
- Да, я знаю, - вздохнула мать. - Знаете, когда она родилась, у меня цветы расцвели... А оставаться мы не будем. Новая школа - сами понимаете...

Нора действительно не создавала никаких проблем ни дома, ни в школе, отличаясь идеальным поведением. Правда, с оценками было не очень. Хорошо шёл только русский язык и рисование.

Головной боли не испытывал с ней никто, кроме самой Норы. Она никогда ничего не просила и не канючила. Всем вокруг было спокойно и хорошо. Одной Норе было тоскливо от того, что она чувствовала себя будто за стеклом, по одну сторону которого жила она, по другую - все остальные. Она могла пробить стекло, хоть это и было бы трудно, и оказаться на той стороне, но не хотела. Там жили чужие, непонятные для неё существа. Их поведение вызывало замешательство, их бурные реакции - недоумение. Поэтому она просто жила и наблюдала через стекло.

Кто-то называл Нору ёжиком в тумане, кто-то - умирающим лебедем, а остальным она виделась просто заторможенной и себе на уме. Нора же видела людей слишком суетливыми, шумными и грубыми. Мир щерился громоздкой кучей разных предметов, людей, событий, никак не связанных между собой.

Подрастая, Нора иногда видела вещие сны, которые либо предупреждали о неприятностях, либо несли весть о чём-то радужном. Редко, но она летала во сне.

Как-то раз Нора завела себе книгу со сказками, по которой гадала и искала ответы. Задавала вопрос и открывала наугад, читая то, что было перед глазами. Часто книга отвечала правильно. Нору это веселило и воодушевляло.

Затем она стала учиться ориентироваться по окружающей обстановке и видеть знаки.

Порвались в руках бусы или протекает кран, - значит, что-то пошло не так: Нора немедленно реагировала и искала, где она оплошала или свернула не туда.

Когда утром услышала стук синицы в окно, Нора поняла, что дело плохо. Через два дня умерла бабушка.

Этот мир из свалки начал собираться в единую мозаику, с которой Нора вела свой, понятный только ей диалог.

Годам к двадцати пяти она уже знала, куда идёт и по какой дороге. Нора поняла, что не нужно искать никакую волшебную палочку: она была с ней всё это время. Следовало лишь научиться ею пользоваться.

То стекло Нора так и не пробила. И ей, как и прежде, этого совсем не хотелось.

Город снов

Я не знаю другого города,
Где мне было бы в дождь тепло,
Где мне улицы были бы дороги,
Дому кровному моему назло.

Светлый рыцарь, ты был растерян,
Лишь шагнула я на перрон.
Сам себе испугался верить,
Что в меня навсегда влюблён.

Мне каналы твои - колыбели,
А глухие дворы - приют.
Быстро дни эти просвистели,
И привет от тебя не пришлют.

Мне с тобою всегда беспечно
Ночной кофе в кафешке пить.
Я люблю тебя бесконечно,
А ты любишь мосты разводить.

Твой подарок - тот зонтик милый -
Невский вовремя преподнёс:
Помню, ливень шумел игривый,
Зонт меня сквозь него пронёс.

Недопитый и нераспознанный,
Ты остался городом снов.
Мне печаль твоя грациозная
Без возврата втисалась в кровь.

Я по добрым большим проспектам
Ещё буду не раз бродить.
Когда свидимся? снова летом?
Надо зонт с собой не забыть...